Однако анализ первичных источников — таможенных книг, приказных записей, воеводских отписок и торговых реестров — убедительно показывает, что главным двигателем экспансии на восток была организация добычи и торговли соболиными шкурками.

Торговые книги Ирбитской ярмарки фиксируют колоссальные объёмы пушного товара. Одних только соболей привозилось десятки тысяч шкур разного качества, а общая стоимость «мягкой рухляди» за один год достигала 240 000 рублей серебром — суммы, сопоставимой со значительной долей государственного бюджета. Пушнина безоговорочно доминировала среди товаров ярмарки, подтверждая её статус ключевого экспортного продукта Сибири.

Источники позволяют оценить экономическую привлекательность промысла для рядового участника. Один добрый соболь стоил от 5 до 30 рублей, а иной доходил и до 50, тогда как годовой заработок пашенного крестьянина не превышал 3 рублей. Разрыв колоссален: один удачный промысловый сезон мог обеспечить человеку состояние, недоступное при любом другом занятии. Именно это объясняет массовый приток «охочих людей» из северорусских городов в Сибирь.

Записи Верхотурской таможни позволяют восстановить типичный портрет промысловика. Это, как правило, выходец из северных русских городов — Устюга Великого, Вологды, Соли Вычегодской, — получивший проезжую грамоту за рукою воеводы и нанявший нескольких работников для совместного промысла. Документ фиксирует именно такой случай: устюжанин Васка Попов с грамотой на промысел и тремя наёмными людьми.

Итоговая роспись за год даёт представление о структуре промысловых партий. Лишь треть участников — 12 человек — являлись полноправными промысловиками с собственным снаряжением: пищалями, порохом, свинцом и обмётами. Остальные две трети — 24 человека — были наёмными работниками без грамот, нанятыми по устному договору. Это свидетельствует о том, что соболиный промысел уже в первой трети XVII века принял характер организованного предприятия с чётким разделением ролей.

Торговец Гаврила Никитин из Устюга Великого являет собой типичный пример коммерческого посредника, связывавшего далёкие промысловые территории с крупными ярмарочными центрами. Скупая пушнину в Якутске и на Лене-реке у промышленных людей, он перепродавал её московским и иноземным гостям, выручив за одну поставку 15 000 рублей. Никитин — одно из звеньев торговой цепочки, протянувшейся от сибирской тайги до прилавков Западной Европы.

Не только отдельные купцы, но и целые артели торговых людей направлялись в сибирские остроги с русскими товарами — сукном, топорами, котлами медными и бисером, — чтобы выменять их на «мягкую рухлядь». Мангазейские приказные книги фиксируют прибытие шестидесяти торговых людей из Устюга Великого с подобным товаром. Эти скупщики составляли ещё одно звено в цепочке, доставлявшей соболя от промысловика до европейского потребителя.

Помимо внутреннего рынка, мощнейшим стимулом для пушной торговли служил европейский спрос. Английские и голландские купцы скупали русские меха через Архангельский город и перепродавали их в Европе по ценам, в три-четыре раза превышавшим закупочные. Подобная маржа гарантировала ежегодное возвращение иноземных покупателей и поддерживала постоянный и неиссякаемый спрос на сибирского соболя.

Осознавая стратегическое значение пушной торговли, государство принимало меры для её монополизации. Морской путь в Мангазею через Студёное море был закрыт по государеву указу, чтобы предотвратить проникновение английских и голландских торговцев к источникам сибирского соболя. Тем самым Москва стремилась сохранить контроль над ценнейшей статьёй экспорта и не допустить, чтобы иноземцы «торгу соболиного отняли».

Таможенные записи фиксируют конкретный механизм государственной выгоды от частного промысла. Возвращаясь обратно через Верхотурский острог, партия из сорока промысловиков уплатила в казну 116 шкур соболя худых, 22 добрых и сверх того 180 куньих. Это внушительный доход, полученный государством без каких-либо собственных затрат на организацию добычи — исключительно за счёт частной инициативы.

Государственный указ закреплял стройную систему взаимоотношений между казной и промысловиками. Желающим выдавались проезжие грамоты, а взамен они обязаны были отдать десятую долю добытого в казну. Те, кто промышлял без грамоты, рассматривались как нарушители: весь их промысел конфисковывался «бесповоротно». Тем самым государство одновременно поощряло частную инициативу и обеспечивало стабильный поток пушнины в казну.

Масштабы ясачного сбора были впечатляющими. Только от ясашных людей самоедских и остяцких в государеву казну за один год поступило 4870 шкур соболиных добрых, 1200 средних, а также лисицы и песцы — всего на сумму более 12 400 рублей серебром. И это лишь по одному приказному округу. Государство, таким образом, извлекало из пушного промысла колоссальную фискальную выгоду.

Параллельно с регулированием частного промысла государство выстраивало систему фискального контроля над коренным населением. По царскому указу в Тобольск был послан дворянин Бабурин с наказом: местных и «окольных» людей «под государеву руку в вечное холопство приводити» и с них ясак — соболиную казну — сбирать, ведя расписные книги. Таким образом, покорение коренных народов Сибири было прежде всего инструментом сбора пушнины.

Наиболее явно связь между экспансией и пушниной прослеживается в государственных директивах. Указ великого государя предписывал посылать служилых людей и казаков «на Лену-реку и далее до моря Студёного», ставить остроги, приводить ясашных людей под государеву руку и собирать с них ясак «соболями и лисицами неоскудно». Государственная экспансия на восток формулировалась и мотивировалась прямым текстом именно через добычу пушнины.

Записи Тобольских книг за 1633 год фиксируют непрерывный поток промышленных людей, направлявшихся в Сибирь. В один день на заставу прибыло двадцать семь «охочих людей», цель которых документ обозначает предельно чётко: «соболиного промыслу ради».

На следующий же день прибыла ещё более многочисленная партия — сорок промысловиков, также направлявшихся «соболиня промышляте». Подобная плотность потока свидетельствует о массовом, непрекращающемся характере промысловой миграции в Сибирь.

Среди всех записей Верхотурской таможни за рассматриваемый период единственным человеком, формально не связанным с соболиным промыслом, оказался боярин Касимов. Он проезжал с семьёй и челядью по воеводской памяти в сторону Москвы, предъявив на заставе проезжую грамоту за воеводскою печатью.

Из записей другого источника следует, что тот же боярин Касимов нанял два струга с кормщиками за 80 рублей серебром на четыре месяца для плавания вниз по Иртышу и Оби до Обдорска. Сумма весьма значительная, а маршрут пролегал через ключевые районы пушного промысла. Формально эта запись единственная, не относящаяся к соболиной торговле, однако обстоятельства поездки заставляют усомниться в её чисто «путешественнической» природе.

Примечательно, что боярин проехал через Верхотурский острог без досмотра — за воеводскою печатью. Привилегированный статус позволял провезти меха мимо таможни без уплаты пошлины. Не исключено, что единственная «несоболиная» запись лишь формально не связана с пушным промыслом, а в действительности прикрывала контрабанду ценной рухляди.

Таким образом, все имеющиеся записи за 1633 год, за единственным исключением (которое и само вызывает подозрения), прямо и достоверно связаны с пушным промыслом и промысловой миграцией. Это красноречивое статистическое свидетельство того, что именно соболь был главным мотивом движения людей и капиталов в Сибирь в рассматриваемый период.

Якутский воевода в своей отписке государю фиксирует тревожную тенденцию: ясачный сбор резко сократился. Если в прошлом году собрано было 6200 шкур соболиных, то в текущем — лишь около 5400. Причину воевода указывает прямо: «зверь в ближних волостях вымышлен», то есть соболь в окрестных землях выбит. Истощение промысловых территорий — закономерное следствие интенсивной охоты — становилось ключевым фактором, толкавшим фронтир дальше на восток.

Истощение промысловых угодий порождало инициативу снизу. Промысловики, обнаружив, что «соболь в ближних местах повыбит», обращались к воеводе с просьбами о дозволении идти «за Енисей-реку великую на новые промыслы». Так частная экономическая заинтересованность непосредственно превращалась в двигатель географической экспансии: люди сами просили разрешения продвигаться в неосвоенные земли.

Не только промысловики, но и приказные чиновники осознавали необходимость расширения территории промысла. Подьячий доносил, что «казна соболиная в Мангазее скудеет», и предлагал посылать служилых людей и казаков «в новые дальние земли за Тунгускою рекою, где соболь ещё не промышлен». Потребность в экспансии, таким образом, формулировалась одновременно и снизу — от промысловиков, и от местной администрации.

В то время как ближние к Якутску территории истощались, дальние рубежи открывали новые богатства. С Анадыря-реки в Якутск было привезено 840 соболей добрых и 200 бобров морских — зверя весьма ценного. На Анадыре обитало около 90 промышленных людей, продолжавших добывать соболя и моржовую кость. Этот контраст между оскудевшим центром и богатой периферией наглядно демонстрирует механизм «соболиного фронтира»: истощение ближних угодий неизбежно толкало промысловиков и вслед за ними государственную власть всё дальше на восток — к Тихому океану.

Совокупность проанализированных источников — Верхотурские таможенные книги, Тобольский реестр, Мангазейские приказные книги, грамоты Сибирского приказа, Якутские воеводские отписки и торговые книги Ирбитской ярмарки — позволяет с уверенностью утверждать: главным двигателем русской экспансии на восток в XVI–XVIII веках была организация добычи и торговли соболиными шкурками. Этот процесс определялся тремя факторами: 1) огромной экономической привлекательностью промысла для частных лиц; 2) фискальным интересом государства, для которого ясак составлял значительную долю бюджета; 3) устойчивым циклом «освоение — истощение — продвижение», толкавшим фронтир всё дальше на восток.